Сталин и партнеры (1948)
May. 4th, 2020 01:13 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
lafeberРаскол между СССР и СФРЮ осуществился за полгода. Двадцать девятого января 1948 года «Правда» своей легкой критикой дезавуировала выступление Димитрова о «неминуемом объединении всех восточноевропейских демократий в одну федерацию», а 28 июня на совещании Коминформа была принята резолюция, исключившая СФРЮ из этой организации и призвавшая «здоровые силы» внутри Югославии сместить Тито. Историки обычно объясняют эту разборку ревностью Сталина к власти. В Политбюро, в СССР, а теперь в Восточной Европе предстояло остаться только одному Царю Ироду, и выжженная политическая пустыня вокруг него должна быть усыпана младенческими черепами конкурентов. Тито был авторитетным участником довоенного Коминтерна, триумфально пережил Вторую мировую войну, и на фоне прочих Берутов и Паукер он теперь отбрасывал на весь регион слишком большую тень. Свое влияние Тито самым естественным образом проецировал на соседние Болгарию и Албанию, и, скорее всего, это заставило Сталина сильно ерзать и принять столь резкие меры против переросшего коллеги. Появление южнобалканской федерации с центром в Белграде сулило Москве, коллегиальной на словах, мало хорошего – к такому Ходорковскому требовалось срочно отправить доктора.
Историки, когда перечисляют прегрешения Тито, ставят ему в вину его «националистический коммунизм» и внешнеполитические амбиции. То есть, вполне респектабельные исследователи считают, что Тито «сам виноват в том, что Сталину хотелось кушать». Мол, надо трезво оценивать ситуацию, оглядываться сусликом и не провоцировать имперский Кремль. Это означало категорически никаких планов на объединение с Болгарией. Но вот с Албанией югославам удержаться было сложнее, так как эта соседняя недострана была настолько неразвита, что ничем не отличалась от таких югославских республик как Македония и Босния, и процесс их объединения катился снежным комом под горку, словно учреждение засечных линий вокруг Московии. В 1946 Албанию заставили подписать неравные экономические договора с СФРЮ. В 1947 югославы присылали албанцам технику, советников, учредили Совместную экономическую комиссию, которая занималась интегрированием двух экономик. Создавались совместные предприятия. Две их валюты свободно обменивались друг на друга. Разрабатывался план таможенного союза. В 1947 албанский бюджет на 57% пополнялся югославской помощью. Речь зашла об учреждении единого Генштаба. В албанском правительстве было порядочно титоистов, поэтому мало что мешало зарождающему союзу. В новопостроенном Доме правительства СФРЮ уже были спроектированы кабинетные площади для семи, а не шести республик.
Энвер Ходжа, обеспокоенный таким проникновением СФРЮ в свою страну, съездил в июле 1947 в Москву, где, видимо, пытался заручиться поддержкой, чтобы хоть как-то затормозить югославский каток, но у него не получилось, так как осенью 1947 Тито усилил свой натиск. В ноябре 1947 он передал в ЦК компартии Албании свой меморандум, в котором обвинял Албанию в «анти-югославской политике, приверженности к западной и буржуазной культуре и укрывательстве враждебных коллаборантов (Нако Спиру)». Тито также раскритиковал план албанской Пятилетки, назвав его автаркичным и нереалистичным. Во второй половине 1947 года албанское Политбюро стало полем сражения между двумя фракциями (про- и анти-югославскими). Титоисты Кочи Дзодзе, Панди Кристо, Кристо Темелко, Тук Якова и Бедри Спахиу почти полностью контролировали коммунистическую партию и административный аппарат. Энвер Ходжа мог рассчитывать только на 28-летнего члена Политбюро Нако Спиру, который отвечал за экономические вопросы, Хусни Капо и Гого Нуши. Их малочисленная фракция инстинктивно искала защиты в Москве. После того разрушительного ноябрьского меморандума Нако Спиру покончил жизнь самоубийством.
В феврале 1948 года албанцы по просьбе своих югославских братьев созвали пленум своего ЦК, на котором албанские титоисты (например, Кочи Дзодзе, министр МВД) каялись, признавали ошибки и даже критиковали своего первого секретаря Энвера Ходжа. По результатам того пленума был снят со своего поста начальник Генштаба Мехмета Шаху – его также вывели из состава ЦК за то, что противился вводу югославских войск на территорию Албании.
Ходжа, в виду своей шаткой позиции, умасливал Югославию как мог. В январе 1948 в газете Zeri I Popullit он опубликовал свою статью под названием «Что Тито значит для Албании», в котором превозносил любовь албанцев к СФРЮ и помощь этой страны во время войны и в мирное время. В феврале розничная торговля в Албании немного оживилась, что пресса объясняла получением новой щедрой помощи из Югославии. Пропаганда не забывала расхваливать железнодорожный проект Эльбасан-Дуррес, который оплачивала из своего кармана СФРЮ. В феврале этой албанской покорности был положен конец. Сталин вызвал на ковер Димитрова и Тито.
Одно из конкретных обвинений в адрес Тито касается планов отправки двух югославских стрелковых дивизий в Албанию. Консультироваться надо с нами, сердился Сталин, согласовывать такие шаги наперед. Тито, в лице своего представителя мининдела Карделя, утверждал, что албанцы сами запросили ту военную помощь – размещение тех частей на греческой границе позволило бы вовремя отреагировать на возможные провокации греческого национального правительства. Вы слишком часто стали игнорировать СССР, продолжал Сталин, подписали Бледские соглашения, затем в Евксиноградском договоре пишите про какую-то превентивную войну против очага агрессии в регионе, это случайно вы не в Грецию планируете вторгнуться для поддержки генерала Маркоса в горах Грамос, а теперь вот посылаете войска к соседям.
Временное демократическое правительство Греции (и ее военное крыло ДАГ) были созданы на северо-западе Греции 23 декабря 1947. Примерно в это время Тито принял решение о переправке тех двух дивизий, а также воздушного полка, в Албанию [Banac, 39; ссылка на Джиласа «Власть»]. Сталин увидел связь между этими двумя событиями и наконец-то начал реагировать на албанские жалобы. Но реагировал он своеобразно. Вместо прямой и однозначной критики или одергивания генсек начал выстраивать многоходовую схему, которую Тито впоследствии назовет ловушкой (силком). В самом конце декабря Сталин пригласил в Москву югославскую делегацию во главе с Джиласом. Этот видный член югославского Политбюро прибыл в середине января и имел доверительную беседу с генсеком, который неожиданно много и одобрительно высказывался на тему поглощения Албании Югославией. Неподготовленный к такому повороту Джилас был поражен и счел такой разговор провокационным, но сталинское благословление передал в Белград. Двадцать шестого января 1948 Тито официально запросил у Албании военную базу в районе Корчи (это на границе с Грецией рядом с хребтом Грамос, где находились войска Маркоса). Ходжа, уверенный в том, что оккупация его страны началась, секретно обратился к Сталину за помощью [40]. И 29 января, как это уже было написано выше, «Правда» начала пристреливаться к проекту балканской федерации Димитрова.
Когда СФРЮ уже исключили из Коминформа, Тито вдруг прозрел, увидев в просьбах Ходжи ввести войска заговор, состряпанный в Москве. Ловушка, в понимании Тито, заключалась в том, чтобы усыпить бдительность югославов, создать у них чувство ложной безопасности и подтолкнуть их к ряду опрометчивых шагов, которые затем в виде доказательств агрессивной экспансии Югославии были подшиты к делу и озвучены на планируемом показном суде Коминформ в июне 1948. Версия Тито о том, что его обманули и вообще подставили, находит неожиданного сторонника в кембриджском трехтомнике «Холодная война» 2010 года. Автор ссылается на июльский пленум ЦК КПСС 1955 года, где Булганин и Хрущев называли приписываемые Брозу Тито грехи сталинскими выдумками. «Исторический архив» в выпуске номер 5 за 1999 год публиковал ту стенограмму, и там можно найти цитаты про те «выдумки».
Булганин: «Никакой там и речи не было относительно каких-то фактических материалов относительно того, что югославы сползают, отходят от марксистско-ленинской позиции, от интернационализма и становятся на путь национализма. Ничего подобного не было. Была амбиция, самолюбие, а потом стали писать югославам известные вам письма. Сидели мы несколько дней и ночей здесь, в «уголке» у Сталина. Товарищи наверно помнят. Писали письма. Товарищ Молотов писал под диктовку Сталина. Мы все помогали тоже, чем могли» [35].
Булганин: «Да, материал – выдумка. Прямо давайте говорить. Так ведь оно было. Я понимаю, что т. Молотов скажет, что Булганин упрощает. Я не упрощаю, а говорю, как было. Так начались разногласия с Югославией, после чего мы потеряли дружбу с этой страной» [36].
Булганин: «Вот вам, товарищи, причина. Никакого интернационализма [отход от] и в помине не было. Самолюбие были, амбиция. Вот как начался разрыв. Тов. Молотов был тогда, должен это знать. В то же время пришло сообщение из Албании, о том, что Тито решил двинуть в Албанию дивизию, не спросив об этом у Сталина. Это подлило еще больше масла в огонь» [35].
И, напоследок, можно привести беседу Джиласа с Карделем, когда эти два югослава встретились в Москве 8 февраля. Джилас, напомню, торчал на чужбине с середины января и уже получил ласковые слова Сталина, поощряющие СФРЮ на более решительные действия в Албании. А министр иностранных дел Кардель приехал в Москву на встречу от 10 февраля, на которой Сталин устроит югославам и болгарам жесткую выволочку за те самые действия. За те 20-25 дней многое изменилось в тоне Москвы. Силок начал затягиваться всё туже. Джилас, значит, встретил прибывшего земляка, и Кардель стал жаловаться на решение Тито разместить те две злосчастные дивизии в Албании. Джилас спросил, почему такое спорное решение было принято в такой непростой период, Кардель ответил со смирением: «Старик [Тито] уперся рогом. Ну ты сам знаешь, как с ним бывает..» Джилас был осторожным человеком, поэтому карделевские обвинения Тито в том, что тот настоял на ускоренном вводе своих войск в соседскую страну, долгое время замалчивал, включив их позднее в свои мемуары.
Получается так, что оба высоких сонбуна оказались зловредными стариканами, достойными друг друга в желаниях подоминировать в округе. "Национализм Тито был притчей во языцех. Когда Сталин начал требовать от Югославии безоговорочного исполнения правил недавнего экономического пакта о взаимопомощи, Тито засомневался". Приведенный в ярость, Сталин заявил: «Я только мизинцем пошевелю, и не будет больше никакого Тито» [Хрущев]. Иван Иванович смещал Ивана Никифоровича внутренним переворотом, а после того, как югославская секретная полиция все же оказалась лучше сталинской, показным судебным процессом, но коса нашла на камень. И всё это в преддверии Плана Маршалла, когда единение вокруг кремлевской вертикали было важнее всего, а советская блоковая политика уже форсировалась с учредительного заседания в Шклярской Порембе, что прошла осенью 1947 [Гибианский].
Cambridge Cold War History, Volume I, 2010;
Ivo Banac, With Stalin against Tito: Cominformist Splits in Yugoslav Communism, 1988;
Исторический архив, 1999, 5.
Историки, когда перечисляют прегрешения Тито, ставят ему в вину его «националистический коммунизм» и внешнеполитические амбиции. То есть, вполне респектабельные исследователи считают, что Тито «сам виноват в том, что Сталину хотелось кушать». Мол, надо трезво оценивать ситуацию, оглядываться сусликом и не провоцировать имперский Кремль. Это означало категорически никаких планов на объединение с Болгарией. Но вот с Албанией югославам удержаться было сложнее, так как эта соседняя недострана была настолько неразвита, что ничем не отличалась от таких югославских республик как Македония и Босния, и процесс их объединения катился снежным комом под горку, словно учреждение засечных линий вокруг Московии. В 1946 Албанию заставили подписать неравные экономические договора с СФРЮ. В 1947 югославы присылали албанцам технику, советников, учредили Совместную экономическую комиссию, которая занималась интегрированием двух экономик. Создавались совместные предприятия. Две их валюты свободно обменивались друг на друга. Разрабатывался план таможенного союза. В 1947 албанский бюджет на 57% пополнялся югославской помощью. Речь зашла об учреждении единого Генштаба. В албанском правительстве было порядочно титоистов, поэтому мало что мешало зарождающему союзу. В новопостроенном Доме правительства СФРЮ уже были спроектированы кабинетные площади для семи, а не шести республик.
Энвер Ходжа, обеспокоенный таким проникновением СФРЮ в свою страну, съездил в июле 1947 в Москву, где, видимо, пытался заручиться поддержкой, чтобы хоть как-то затормозить югославский каток, но у него не получилось, так как осенью 1947 Тито усилил свой натиск. В ноябре 1947 он передал в ЦК компартии Албании свой меморандум, в котором обвинял Албанию в «анти-югославской политике, приверженности к западной и буржуазной культуре и укрывательстве враждебных коллаборантов (Нако Спиру)». Тито также раскритиковал план албанской Пятилетки, назвав его автаркичным и нереалистичным. Во второй половине 1947 года албанское Политбюро стало полем сражения между двумя фракциями (про- и анти-югославскими). Титоисты Кочи Дзодзе, Панди Кристо, Кристо Темелко, Тук Якова и Бедри Спахиу почти полностью контролировали коммунистическую партию и административный аппарат. Энвер Ходжа мог рассчитывать только на 28-летнего члена Политбюро Нако Спиру, который отвечал за экономические вопросы, Хусни Капо и Гого Нуши. Их малочисленная фракция инстинктивно искала защиты в Москве. После того разрушительного ноябрьского меморандума Нако Спиру покончил жизнь самоубийством.
В феврале 1948 года албанцы по просьбе своих югославских братьев созвали пленум своего ЦК, на котором албанские титоисты (например, Кочи Дзодзе, министр МВД) каялись, признавали ошибки и даже критиковали своего первого секретаря Энвера Ходжа. По результатам того пленума был снят со своего поста начальник Генштаба Мехмета Шаху – его также вывели из состава ЦК за то, что противился вводу югославских войск на территорию Албании.
Ходжа, в виду своей шаткой позиции, умасливал Югославию как мог. В январе 1948 в газете Zeri I Popullit он опубликовал свою статью под названием «Что Тито значит для Албании», в котором превозносил любовь албанцев к СФРЮ и помощь этой страны во время войны и в мирное время. В феврале розничная торговля в Албании немного оживилась, что пресса объясняла получением новой щедрой помощи из Югославии. Пропаганда не забывала расхваливать железнодорожный проект Эльбасан-Дуррес, который оплачивала из своего кармана СФРЮ. В феврале этой албанской покорности был положен конец. Сталин вызвал на ковер Димитрова и Тито.
Одно из конкретных обвинений в адрес Тито касается планов отправки двух югославских стрелковых дивизий в Албанию. Консультироваться надо с нами, сердился Сталин, согласовывать такие шаги наперед. Тито, в лице своего представителя мининдела Карделя, утверждал, что албанцы сами запросили ту военную помощь – размещение тех частей на греческой границе позволило бы вовремя отреагировать на возможные провокации греческого национального правительства. Вы слишком часто стали игнорировать СССР, продолжал Сталин, подписали Бледские соглашения, затем в Евксиноградском договоре пишите про какую-то превентивную войну против очага агрессии в регионе, это случайно вы не в Грецию планируете вторгнуться для поддержки генерала Маркоса в горах Грамос, а теперь вот посылаете войска к соседям.
Временное демократическое правительство Греции (и ее военное крыло ДАГ) были созданы на северо-западе Греции 23 декабря 1947. Примерно в это время Тито принял решение о переправке тех двух дивизий, а также воздушного полка, в Албанию [Banac, 39; ссылка на Джиласа «Власть»]. Сталин увидел связь между этими двумя событиями и наконец-то начал реагировать на албанские жалобы. Но реагировал он своеобразно. Вместо прямой и однозначной критики или одергивания генсек начал выстраивать многоходовую схему, которую Тито впоследствии назовет ловушкой (силком). В самом конце декабря Сталин пригласил в Москву югославскую делегацию во главе с Джиласом. Этот видный член югославского Политбюро прибыл в середине января и имел доверительную беседу с генсеком, который неожиданно много и одобрительно высказывался на тему поглощения Албании Югославией. Неподготовленный к такому повороту Джилас был поражен и счел такой разговор провокационным, но сталинское благословление передал в Белград. Двадцать шестого января 1948 Тито официально запросил у Албании военную базу в районе Корчи (это на границе с Грецией рядом с хребтом Грамос, где находились войска Маркоса). Ходжа, уверенный в том, что оккупация его страны началась, секретно обратился к Сталину за помощью [40]. И 29 января, как это уже было написано выше, «Правда» начала пристреливаться к проекту балканской федерации Димитрова.
Когда СФРЮ уже исключили из Коминформа, Тито вдруг прозрел, увидев в просьбах Ходжи ввести войска заговор, состряпанный в Москве. Ловушка, в понимании Тито, заключалась в том, чтобы усыпить бдительность югославов, создать у них чувство ложной безопасности и подтолкнуть их к ряду опрометчивых шагов, которые затем в виде доказательств агрессивной экспансии Югославии были подшиты к делу и озвучены на планируемом показном суде Коминформ в июне 1948. Версия Тито о том, что его обманули и вообще подставили, находит неожиданного сторонника в кембриджском трехтомнике «Холодная война» 2010 года. Автор ссылается на июльский пленум ЦК КПСС 1955 года, где Булганин и Хрущев называли приписываемые Брозу Тито грехи сталинскими выдумками. «Исторический архив» в выпуске номер 5 за 1999 год публиковал ту стенограмму, и там можно найти цитаты про те «выдумки».
Булганин: «Никакой там и речи не было относительно каких-то фактических материалов относительно того, что югославы сползают, отходят от марксистско-ленинской позиции, от интернационализма и становятся на путь национализма. Ничего подобного не было. Была амбиция, самолюбие, а потом стали писать югославам известные вам письма. Сидели мы несколько дней и ночей здесь, в «уголке» у Сталина. Товарищи наверно помнят. Писали письма. Товарищ Молотов писал под диктовку Сталина. Мы все помогали тоже, чем могли» [35].
Булганин: «Да, материал – выдумка. Прямо давайте говорить. Так ведь оно было. Я понимаю, что т. Молотов скажет, что Булганин упрощает. Я не упрощаю, а говорю, как было. Так начались разногласия с Югославией, после чего мы потеряли дружбу с этой страной» [36].
Булганин: «Вот вам, товарищи, причина. Никакого интернационализма [отход от] и в помине не было. Самолюбие были, амбиция. Вот как начался разрыв. Тов. Молотов был тогда, должен это знать. В то же время пришло сообщение из Албании, о том, что Тито решил двинуть в Албанию дивизию, не спросив об этом у Сталина. Это подлило еще больше масла в огонь» [35].
И, напоследок, можно привести беседу Джиласа с Карделем, когда эти два югослава встретились в Москве 8 февраля. Джилас, напомню, торчал на чужбине с середины января и уже получил ласковые слова Сталина, поощряющие СФРЮ на более решительные действия в Албании. А министр иностранных дел Кардель приехал в Москву на встречу от 10 февраля, на которой Сталин устроит югославам и болгарам жесткую выволочку за те самые действия. За те 20-25 дней многое изменилось в тоне Москвы. Силок начал затягиваться всё туже. Джилас, значит, встретил прибывшего земляка, и Кардель стал жаловаться на решение Тито разместить те две злосчастные дивизии в Албании. Джилас спросил, почему такое спорное решение было принято в такой непростой период, Кардель ответил со смирением: «Старик [Тито] уперся рогом. Ну ты сам знаешь, как с ним бывает..» Джилас был осторожным человеком, поэтому карделевские обвинения Тито в том, что тот настоял на ускоренном вводе своих войск в соседскую страну, долгое время замалчивал, включив их позднее в свои мемуары.
Получается так, что оба высоких сонбуна оказались зловредными стариканами, достойными друг друга в желаниях подоминировать в округе. "Национализм Тито был притчей во языцех. Когда Сталин начал требовать от Югославии безоговорочного исполнения правил недавнего экономического пакта о взаимопомощи, Тито засомневался". Приведенный в ярость, Сталин заявил: «Я только мизинцем пошевелю, и не будет больше никакого Тито» [Хрущев]. Иван Иванович смещал Ивана Никифоровича внутренним переворотом, а после того, как югославская секретная полиция все же оказалась лучше сталинской, показным судебным процессом, но коса нашла на камень. И всё это в преддверии Плана Маршалла, когда единение вокруг кремлевской вертикали было важнее всего, а советская блоковая политика уже форсировалась с учредительного заседания в Шклярской Порембе, что прошла осенью 1947 [Гибианский].
Cambridge Cold War History, Volume I, 2010;
Ivo Banac, With Stalin against Tito: Cominformist Splits in Yugoslav Communism, 1988;
Исторический архив, 1999, 5.
