lafeber | Денежная реформа (ч.3)

Без поддержки США провести индустриализацию
было крайне трудно или даже невозможно
Катасонов В.Ю., 352

Помимо наличных и счетов в сберкассах сбережения советского населения были представлены также облигациями государственных займов. За годы войны внутренний госдолг вырос с 39 до 125 млрд. рублей [279]. К декабрю 1947 в обращении находились 16 займов разной доходности [вплоть до 9%]. В ходе реформы эти старые займы 1936-46 годов [за исключением двух, выпуска 1938 и 1947 гг.] были консолидированы в один в отношении три к одному с процентной ставкой в 2%. Через эту конверсию госдолг сократился в три раза, вернувшись к довоенному значению [~42 млрд.][281]. Все займы в СССР тогда делились на два типа: принудительные подписки, когда отчисления на них вычитались из зарплаты наравне с налогом [то есть, не было возможности согласиться с подпиской, а потом забить на оплату подписки], и свободные займы (т.н. выигрышные ГВВЗ), на которые приходилось всего 0.5-3% привлекаемых таким образом средств. ГВВЗ 1938 года почему-то нравился тем энергичным гражданам СССР, которые нашли, как заработать, и которые с легкой руки газетной пропаганды попадали в категорию спекулянтов. Когда Мехлис из Мингосконтроля тряс очередного Захарченко, то в его кубышке обязательно находилась пачка облигаций 1938 года. Ставка в 3% и льготный неспешный обмен 5:1 решали.

Можно подвести промежуточный итог, сложив все сбережения советских граждан вместе на 16 декабря 1947. Наличные (38), вклады (18) и займы (125) в сумме дают 181 млрд. После реформы накоплений осталось 61 млрд. (4.5, 15 и 42 соотв.). Экспроприация всех частных сбережений на тот момент составляет минус 66%, если считать займы настоящими накоплениями и что государство не кинет с их выплатой 14 лет спустя. Эти цифры обращают внимание на изменение пропорции в накоплениях. Произошло красивое выравнивание, из-за чего вкладов стало больше наличных, что нравится государству, желающему держать под своим контролем большую часть накоплений населения. В таком контроле был заложен двойной смысл. Во-первых, это был оригинальный классовый подход, разработанный Лениным в конце гражданской войны, когда считалось, что «денежные запасы знаков есть свидетельство на право взимания дани с трудящегося населения». Классовый подход не допускал самой возможности того, что трудящиеся накапливали такие запасы. Но история СССР пошла по пути НЭПа, революционные наработки Ленина тогда не пригодились, оставшись, правда, в сердцах и памяти сталинского антуража. Во-вторых, бухгалтерия советского бюджета как минимум в 80-е года записывала вклады населения себе в доходную часть. Об этом писал журналист-экономист Сергей Журавлев (zhu-s@LJ) применительно к горбачевским временам. Возможно, что такая практика существовала уже при Сталине, который дефицит бюджета [официально такого дефицита не было] в первую очередь покрывал вкладами сберкасс, и только после включал печатный станок. Для государства видна очевидная польза от преобладания доли вкладов в общих накоплениях, так как их легко и быстро привлекать для финансирования своих расходов. Становится еще более понятой щедрость правительства к вкладчикам во время реформы: им сохранили 80% накоплений, не только потому что Сталин такой добрый и с кубышкой следовало бороться последовательно, а еще потому что эти деньги уже лежали в одном из государственных карманов и работали на исполнение бюджета. Какое-то непродолжительное время правительство жило в этих идеальных для себя пропорциях, но очень скоро картину смазал фонд оплаты труда (ФОТ).

Сумма всех вкладов была в 14-15 раз меньше годового ФОТ [293]. Годовой фонд оплаты труда всей страны равнялся в 1947 примерно 252 млрд., неумолимым катком каждые две недели [зарплату выдавали два раза в месяц] восполняя наличные сбережения граждан. Каждый месяц граждане рассчитывали не только на свои сбережения, получая примерно 21 млрд. рублей до вычета налогов. Так шаг за шагом, месяц за месяцем, население восполняло потери в наличных, вызванные реформой, и пропорция в накоплениях вновь принялась крениться в сторону наличных.

Реформа зарплаты не понизила. Напротив, правительство повысило зарплаты отдельным категориям граждан, озаботившись проблемой т.н. работающих бедных, подтянув их к планке в 900 рублей. К примеру, средняя рабочая семья в Сибири за 1947 год потратила 17,100 рублей, получив 16,900 рублей [293]. Как двое взрослых с зарплатой в 712 рублей в месяц каждый сводили концы с концами, спросите вы. It beats me. Чудо натуральное. Но было замечено, что средний размер вклада по всей стране медленно пополз вниз [921 рубля в 1946 –> 749 р. в 1948]. Народ тихонько проедал свои накопления, залезая в сберкнижку.

К началу реформы Госбанк напечатал 14 миллиардов новых денег, запустив в декабре в экономику 3.7 млрд. рублей нового образца. Тем самым государство оставило у себя эмиссионный резерв в 11.3 млрд. Но ненадолго, так как советская экономика не могла функционировать, имя такую скудную денежную массу. Через первые же зарплаты государство быстро слило этот резерв в экономику, врубило печатный станок, и в первом полугодии 1948 денежная масса вновь выросла быстро до 25 млрд. Этот шаг указывает на то, что для всей советской экономики то дефляционное сжатие было чрезмерным и противоестественным, и что денежную массу нужно было уменьшать до довоенных 22-25 млрд. В этом смысле сокращение до 4.5 млрд. не только не помогало делу восстановления народного хозяйства, но и носило ему прямой вред. Как было написано выше, радикальный проект нацеливался на изъятие 35-40 млрд. рублей. Вот тут кроется конкретная ошибка сталинского правительства, которое не спрогнозировало психологический эффект первой половины декабря, когда денежная масса преждевременно сократилась до 43 млрд. Зверев думал, что изымать 37 млрд. он будет из 63 млрд, а фактически изымал из 43 млрд. На выходе получилась сверхрадикальная реформа с двойным перелетом. Психологический фактор ажиотажа в советском правительстве не рассматривался.

Экономика рвалась к отметке в 30 миллиардов денежной массы. Госбанку пришлось замораживать эмиссию в середине 1948, что привело к некоторым долгоиграющим отрицательным последствиям для народного хозяйства, с 30-х годов привыкшего к эмиссионной накачке. В частности начались задержки выплат зарплаты. В 1952 такие задержки уже назывались «обычными». Задержки были вызваны тем, что предприятия не берегли свои оборотные средства, растрачивая их чуть ли не в ноль. На счетах предприятий оставалась однодневная выручка, которой не хватало на двухнедельный ФОТ. Задержки предприятий по выплате зарплат вырастали к середине года, сокращаясь к Новому году. Это неисполнение финансовых обязательств было вызвано типичной для советской экономики аритмией производства и штурмовщиной. Советские предприятия хронически были должны рабочим 1 миллиард рублей. Пять процентов советских работников постоянно сосали дулю. Такой порядок был при Сталине. Советские трудящиеся в отличие от нас не додумались до нужных поправок в Конституцию. Нам в этом смысле очень повезло. Ведь это «важно, что минимальный размер оплаты труда будет не ниже прожиточного минимума. У нас некоторые даже МРОТ не платят. А теперь с опорой на Конституцию, можно будет обращаться в прокуратуру – и проблем не будет».

Вот тут автор подводит нас к центральному стержню своего повествования - денежно-кредитной реформе 1930 года [28, 56]. У кредитного механизма 1930 года были свои слабые и сильные стороны. Сильные проявились во время войны: не смотря на кризис неплатежей и задолженностей, предприятия не останавливались; шестеренки финорганов были отцеплены от производственных и сбытовых механизмов, вращаясь на холостом ходу [97]. В мирные 30-е и после 1945 года вредные перекосы автоматизма безусловного кредитования, обналичивания в зарплате, нефондовых закупках и злоупотребления в премиях вылезали наружу. Денежную реформу 1947 года порой оправдывают военным временем, необходимостью «очистить» денежную массу, выпущенную во время Великой отечественной войны. При этом из виду теряется главный виновник «засоренности» - инфляционный денежно-кредитный механизм, работавший на полных оборотах с 1930 года. В 1947 этот маховик не подвергся реформированию, грозя стране проблемами в будущем [106]. Отличительной особенностью командной экономики тех лет являлись т.н. «мягкие бюджетные ограничения», что вело к устойчивому превышению спроса над предложением, просачиванию кредитных денег на внефондовый частный рынок и, как вишенка на торте, ресурсному дефициту [дефицит фондов], что вызывало циклы аритмии производства и приступы штурмовщины. Плановый авантюризм, или прожектерство, приводил к повышению ФОТ, неисполнению кассового планирования и росту себестоимости продукции [59]. К избыточному вводу основных фондов, бросовым работам и забалансировке [300]. Госбанк не мог фактически взимать долги по кредитам – его функции свелись до сигнальщика. Директора пользовались отсутствием контроля над АХР (административно-хозяйственными расходами), раздувая их [297]. Крупные стройки финансировались без проектно-сметной документации, что приводило к крупным переплатам [303]. Дотации удобно прикрывали убытки и бесхозяйственность. Страна постоянно жила в лихорадочных условиях надвигающейся дезорганизации денежного хозяйства [58]. Нормой было разбазаривание, т.е. трата оперативных наличных фондов, полученных под видом зарплаты, на хозяйственные расходы [62].

В 30-е года Минфин нашел временное решение для изъянов кредитного механизма, проведя «финансовый маневр». «Маневр» подразумевал наличие избыточной денежной массы, которую требовалось изъять. В советской печати «маневр» упоминался как уже решенная проблема. Например, финансовый маневр 1933 года –изъятие из оборота лишних денег (-20%, или -1.4 млрд.)[64] – оказался успешным мероприятием, так как затормозил рост розничных цен и ускорил оборот денег в экономике, но такое счастье продолжалось недолго. Со второй половины 30-х денежная масса росла быстрее товарооборота. По словам Зверева в 1935-37 года эмиссия была чрезмерной [71]. В 1938-41 эмиссия продолжилась, но перестала быть «чрезмерной». Последующий финансовый маневр 1940-41 нанес по денежной массе комариный удар. От рецидивов экономика застрахована не была. К 1940 году правительство уже ориентировалось на промышленный выпуск любой ценой, растратив все свои доходы и злоупотребляя эмиссией. Минфин и Госбанк все сильнее критиковали существующий кредитный механизм, через который денежная масса раздувалась, невзирая на финансовые маневры, но в условиях приближающейся войны правительству было не до этой реформы. Страна входила в войну с уже расхлябанными финансами. Гитлер во многом повинен, но за засоренность советских финансов прямой ответственности не несет. Не война породила проблемы денежного обращения. До войны эмиссионные планы выполнялись с большим превышением [169]. Группа денежного обращения Госбанка СССР была ликвидирована в 1937 во время Большого террора. Отсутствие аналитического обеспечения способствовало излишнему выпуску денег в обращение [172]. Инфляция отрицалась советским правительством. Вместо этого термина использовалось «обесценение», которое достигло 15-кратной величины к 1947 году. В этом смысле денежная реформа 1947 не вычищала «эмиссию военных лет», а была всего лишь очередным запоздалым финансовым маневром, отличие которого от предыдущих маневров было в том, что на сей раз излишек денег не списали со счетов предприятий, а изъяли у населения. Кредитный механизм 1930 года продолжил работать после 1947 года, как ни в чем не бывало, вновь наращивая денежную массу до очередного рецидива. Летом 1948 опять появились лишние деньги. Маневр быстро сорвался.

Как выглядел кредитно-денежный механизм 1930 года в годы войны в грубом приближении? Одна из цепочек работала так. Предприятие брало кредит в бездонной бочке и выполняло план, рабочий отпахивал полуторную смену, относя свою высокую зарплату на колхозный рынок, чтобы восполнить калории, сельский житель вместо того, чтобы оцепенеть в вечной обломовской депрессии, внял двойному зову патриотизма и прибыли, распахал вокруг себя всё, до чего смог дотянуться, привез свою продукцию в город к голодному рабочему, а вывезенные 22 миллиарда заботливо прикопал в скифских кубышках колхозных курганов. Финансовый маневр пришел за этими честными накоплениями, параллельно списывая бумажные долги предприятий, расшивая хронический кризис взаимных неплатежей в промышленности. Всем, кто хорошо потрудился, большое спасибо до следующего раза. Любому Глазьеву понравится такой макроэкономический расклад. За 15 лет мягких бюджетных ограничений можно развернуть бурную созидательную деятельность, построив 1000 городов и 1000 заводов, лунный трактор и непредсказуемый ядерный движитель, и, как только перекосы в денежном обращении начнут докучать, обнулить накопленные государственные обязательства разом. Созидателей не судят. Дедка выдал немножко денежков бабке, бабка поделилась с внучкой, та с Жучкой… три пятилетки спустя мышке оборвали хвостик. Святые сороковые, сказочные тридцатые.

Вторая цепочка выглядела следующим образом. Предприятие брало кредит, но имея деньги, не имело фондов из-за проклятия ресурсного дефицита, поэтому план выполнить не могло. Отчаявшийся директор вручал наличные снабженцу и выталкивал его на внефондовый рынок к толкачам и промысловым артелям. Такое приобретение материалов вне фондов называлось самоснабжением и вело к нелегальной снабженческо-сбытовой деятельности. Предприятия выедали собственные оборотные средства со счетов в банке, директор радостно выполнял план, артели получали навар, спекулянты-посредники с черного рынка откладывали очередные сто тысяч рублей себе в загашник. Win-win-win. Такой был порядок при Сталине: теневой сектор и злоупотребления [417]. Там, где Госплан обмишуривался со своими подсчетами на «Феликсах», на помощь приходил толкач – фигура заметная не только в сталинские времена. Левому снабженцу и черному налу директора кланялись по пояс вплоть до Перестройки, невзирая на то, что эта деятельность считалась уголовно наказуемой. Вялая, для галочки, борьба с толкачом, фарцовщиком, цеховиком, частником, спекулянтом велась с 30-х до 1988 года, до закона о кооперативной деятельности, когда Горбачев признал полувековую импотенцию государственного контроля: не можешь победить – возглавь.

Спекулянты были упомянуты в Указе №4004 как одна из причин для проведения денежной реформы. Однако Указ не разъяснил, что источником накоплений агентов частного и теневого секторов было само социалистическое хозяйство. То, как оно было устроено со своим автоматизмом кредитования. Обмен испугал спекулянтов, сократив их накопления, но не настолько, чтобы пресечь их деятельность на корню. Экономика нуждалась в этих теневых героях ресторанного фронта. Отчета от правительства о ликвидации спекулянтов как класса советский народ в 1948 году не получил. Про эту причину забыли. Критерии оценки, как определить «спекулятивные элементы», как отличить спекулянта-горожанина от крестьянина-единоличника, выработаны не были [90]. Но это не мешало государству голословно обвинить всех скопом «спекулятивными элементами» [51]. Без четкой дифференциации это было всё детскими объяснениями. В 1942 колхозник Головатый подарил государству два самолета, и тогда его никто не называл конъюнктурщиком [88]. В 1947 он и ему подобные по умолчанию становились спекулянтами. Так как кормовая база городских толкачей-спекулянтов сохранилась в неприкосновенности, то получилось так, что острие конфискационной реформы оказалось развернутым к частным сельским товаропроизводителям [416].

Тут мы переходим к интересному вопросу «серого рынка», что существовал в госкапиталистическом СССР и на котором имели возможность получить высокие доходы спекулянты и крестьяне-единоличники [179]. Советское правительство не закрывало рынки, комиссионки и скупки. Рынок назывался колхозным, но торговал там преимущественно частник, платя фиксированный налог с лотка, с телеги в день. Сталинская конституция 1936 года (ст.9) допускала «мелкое частное хозяйство, основанное на личном труде». Сектор услуг был представлен самозанятыми. Осенью 1946 правительство в лице Жданова [речь от 7 ноября] признало пользу колхозного рынка с нерегулируемыми ценами, рекомендовав гражданам, снимаемых с карточного довольствия в условиях приближающегося голода 1946-48 гг., обращаться туда. В тот год правительство обеспечивало товарооборот только инструкциями и письмами, но не товарами [186]. В 1947 на рынке население получило 187 млрд. рублей, или 32.3% от всех своих доходов, непропорционально больше своей доли в общей товарообороте [88]. Преимущественное оседание денежной наличности на селе шло с 30-х годов, что указывает на то, что в стихийно сложившейся продовольственной кооперации перевозчики и торговцы в городах не грабили тех, кто непосредственно производил продовольствие, делясь с ними прибылями справедливо. В УК была статья 107 (спекуляция), но милиция не привлекала категорию лиц, занимающихся систематически скупкой-перепродажей и производством, в виду большой численности таковых [261]. Барахолки и толчки – непременный атрибут советских городов. В годы войны CCCР не запретил свободную рыночную торговлю, как это сделали другие страны. Сталинское правительство понимало, что если оно возьмет распределение и снабжение полностью в свои руки, то Гитлер победит уже в 1942 году. В то время, как в тоталитарных Штатах вводили ограничения на скорость передвижения на личном автотранспорте не больше 35 миль в час, в либеральном Советском Союзе «Арагви» сдавал рекордную дневную выручку. Косорукие администраторы уступили место эффективному единоличнику, который ковал Победу в тылу.

Денежная реформа не привела к ликвидации частника, хотя держатели налички, утаивающие от госконтроля значительные массы денег, не нравились правительству. Сухаревка выдержала испытания советской властью, не смотря на то, что денежная реформа со своими жесткими условиями приобрела ярко выраженный социально-классовый характер. В 1948 году прошла скоротечная кампания по ликвидации частнопредпринимательской деятельности. Запрещались промыслы, слетали со своих постов притупивших политическую бдительность руководители, стала часто применяться ст. 99 УК [266]. Недолегализованный частник и спекулянт только еще сильнее окреп в своем подпольном противодействии. Он дорос до цеховика и, используя человеческие слабости номенклатуры, вел теперь свою деятельность с государственных баз снабжения. Волна экономической преступности захлестнула сталинский СССР. Вскрывались растраты и хищения в Минторге [149]. Товары скрывались, перегруженная вертикаль ограничивалась беглым контролем. Ответственные партработники, привязанные к спецраспредлителям, не могли объективно проверять торговлю. Организованные группы взяточников орудовали в Верховных судах и Мосгорсуде [150], освобождая обвиненных функционеров. Прокуратура боялась возбуждать дела из-за не ясной судебной перспективы. Крупные хищения сплетались с коррупцией в государственном аппарате и правоохранительных органах. Это сейчас, если ты украл на тысячу – в тюрьму, если миллиард – уважаемый человек федерального масштаба. Тогда дела на 70-80 тысяч рублей хищений тянулись годами - за украденные подметки же судили моментально. Обвиняемый, адвокат, прокурор и судья за одним ресторанным столом праздновали успешное завершение уголовного процесса. Даже в МГБ протянула свои щупальца коррупция: в 1946 полковник Палкин был награжден за то, что на пеньках за гаражами подделал около 4 миллионов голосов на польском референдуме, а в 1951 его арестовали за то, что он печатал футбольные календарики на ведомственном оборудовании. Такой был порядок при Сталине.

Катасонов В.Ю., Россия и Запад в XX веке, 2019;
Чуднов И.А. Денежная реформа 1947, 2018.

[продолжение]

Flat | Top-Level Comments Only

From:

tijd

В июне 1947 приняли указ “об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества”:

1. Кража, присвоение, растрата или иное хищение государственного имущества —
карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от семи до десяти лет с конфискацией имущества или без конфискации.
2. Хищение государственного имущества, совершаемое повторно, а равно совершенное организованной группой (шайкой) или в крупных размерах —
карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от десяти до двадцати пяти лет с конфискацией имущества.
https://ru.m.wikisource.org/wiki/%D0%A3%D0%BA%D0%B0%D0%B7_%D0%9F%D1%80%D0%B5%D0%B7%D0%B8%D0%B4%D0%B8%D1%83%D0%BC%D0%B0_%D0%92%D0%A1_%D0%A1%D0%A1%D0%A1%D0%A0_%D0%BE%D1%82_4.06.1947_%D0%BE%D0%B1_%D1%83%D0%B3%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%BE%D0%B9_%D0%BE%D1%82%D0%B2%D0%B5%D1%82%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B8_%D0%B7%D0%B0_%D1%85%D0%B8%D1%89%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5_%D0%B3%D0%BE%D1%81%D1%83%D0%B4%D0%B0%D1%80%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%BE%D0%B3%D0%BE_%D0%B8_%D0%BE%D0%B1%D1%89%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%BE%D0%B3%D0%BE_%D0%B8%D0%BC%D1%83%D1%89%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B0

Это смягчало указ от 1932 («закон о трёх колосках»):

Центральный исполнительный комитет и Совет народных комиссаров Союза ССР считают, что общественная собственность (государственная, колхозная, кооперативная) является основой советского строя, она священна и неприкосновенна, люди, покушающиеся на общественную собственность, должны быть рассматриваемы как враги народа, в виду чего решительная борьба с расхитителями общественного имущества является первейшей обязанностью органов советской власти.
https://ru.m.wikisource.org/wiki/%D0%9F%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5_%D0%A6%D0%98%D0%9A_%D0%B8_%D0%A1%D0%9D%D0%9A_%D0%A1%D0%A1%D0%A1%D0%A0_%D0%BE%D1%82_7.08.1932_%D0%BE%D0%B1_%D0%BE%D1%85%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B5_%D0%B8%D0%BC%D1%83%D1%89%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B0_%D0%B3%D0%BE%D1%81%D1%83%D0%B4%D0%B0%D1%80%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D1%8B%D1%85_%D0%BF%D1%80%D0%B5%D0%B4%D0%BF%D1%80%D0%B8%D1%8F%D1%82%D0%B8%D0%B9,_%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D1%85%D0%BE%D0%B7%D0%BE%D0%B2_%D0%B8_%D0%BA%D0%BE%D0%BE%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B0%D1%86%D0%B8%D0%B8

Что касается «их нравов», то интересно, что именно на борьбе с расхищениями государственных средств раскрутился Гарри Трумэн, возглавивший в 1941 сенатскую комиссию по надзору над военными контрактами.

Truman selected the members for his committee from both aisles, more concerned about the individual being fair and pragmatic rather which party he was a member. Truman moved quickly, initially focusing on construction cost overruns at Army facilities. His committee’s investigation revealed much waste and cronyism and led to responsibility being transferred from the Quartermaster Corps to that of the Corps of Engineers, ultimately saving the government $250 million. That success caused Congress to increase the committee’s budget and staff, enabling it to expand its investigations.
The Anaconda wire fraud case amounted to $6 million in defective wire and cable being sold to the United States government. Lend-Lease shipments of the Anaconda products to the Soviet Union were 50 percent defective, causing the Soviet government to file an official protest.
In the summer of 1943, the Truman Committee revealed that the Lockland, Ohio, plant of the Curtiss-Wright company had been supplying defective aircraft engines to the Army Air Force; charges included conspiracy and collusion with AAF inspectors. This scandal became an inspiration for playwright Arthur Miller’s play All My Sons.
Truman’s success in curbing profiteering and mismanagement and helping to indict offenders gained Truman a respected national reputation. Typical was a letter from L.E. Hudson of Tulsa, Okla., who wrote on Oct. 9, 1943, “You and your committee have done and are doing a great good and we folks who have sons in the service can’t thank you enough for the work you have done.”
Truman stepped down from the committee in 1944, when he became FDR’s vice presidential running mate. The Truman Committee would continue until 1948, proving to be one of the most successful investigative committees created by Congress, saving the government an estimated $15 billion and the lives of thousands of servicemen.
https://www.defensemedianetwork.com/stories/senator-harry-s-truman-and-the-truman-committee/

Мошенников, разоблачённых комиссией Трумэна, которые попадали под уголовное преследование, наказывали в основном штрафами.

Federal Judge Thomas W. Slick ended the alleged war fraud case against the Anaconda Wire and Cable Company and five employes today by imposing fines and prison sentences, the latter to be suspended on payment of the fines.
https://www.nytimes.com/1943/06/13/archives/sentences-imposed-on-anaconda-wire-company-and-five-employes-fined.html

Считалось, что лучше не разрушать те частные компании, которые все ещё могли внести вклад в военную программу.

From:

lafeber

В 1947 было много инноваций в уголовном праве. Ужесточался закон о Гостайне, например. Отменялась смертная казнь, но вводился новый срок (25 лет) – до этого не было промежуточных сроков между 10 годами и смертной казнью.

Интересно то, что Президиум Верховного Совета СССР мог вводить новые статьи в УК сам. Для этого не требовалось принимать новый УК. Был Указ Президиума ВС СССР от 4 июня 1947. До этого было Постановление ЦИК СССР от 1932 года (закон семь-восемь). Уголовный кодекс был очень пластичным.

>> The Anaconda wire fraud case

Интересные подробности. Я знал, конечно про Комитет Трумэна, но в деталях не читал, кого он там прищучил.