lafeber

[disclaimer: все персонажи вымышлены, совпадения с реальными событиями ошибочны и антиисторичны, ни одно животное не пострадало, может содержать мелкие детали размером с детский саркофаг]

Секунду назад в моей квартире прозвучал звонок телефона, особой трелью предпреждая, что состоится международный разговор.
«¿Oigo?»
«Это Москва».
Звонил редактор очень крупного ежедневника. Его голос было прекрасно слышно на другом конце телефонной линии.
«Мы хотим взять у вас небольшое интервью. Может вам сейчас неудобно? Вы согласны?»
«Никакого неудобства! Я готов!»
«Нас очень интересует, – сказал редактор, приступая сразу к делу - здесь в Москве и во всей стране, какая была реакция кубинского народа в свете недавнего разрыва дипломатических отношений между правительством и Соединенными Штатами?»
Я рассказал ему, что уже было известно. То, что весь мир и так уже прекрасно знал. Что, не смотря на этот акт агрессии, кубинский народ спокоен, его правительство находится в бдительном состоянии, готовое к любому повороту событий, что обе составляющие страны – правительство и народ – полностью доверяют друг другу и что они не чувствуют себя одинокими.

Снова спросил редактор:
«А какие настроения в данный момент на улицах Гаваны? Что там происходит?»
«Вчера вечером, и весь последующий день было большое толпостворение и непрекращающееся веселье в столице – ответил я, – Был канун праздника Королей. Тысячи и тысячи людей заполонили торговые улицы, веселье и радостный шум не прекращался ни на секунду, все делали друг другу подарки, особенно детям. Согласно устоявшейся традиции все покупали детям игрушки и сладости».
«И сейчас, какая у вас там погода?»
Не без злорадства (потому что знал прекрасно, что в Москве свирепствует зимний холод и все молят, чтобы солнце выглянуло хоть на чуть-чуть) я ответил ему не торопясь, расстягивая и смакуя каждое слово:
«Ну, сейчас, когда я разговариваю с вами, я выглядываю из окна моей рабочей комнаты, которое выходит на двор. Воздух теплый, скореее сказать горячий. Небо высокое и синее, освещено пылающим солнцем. Подождите, подождите секунду...»
«Что такое?»
«Ничего, просто я хочу сказать вам с точностью, какая у нас сейчас температура. Так, сегодня 6 января, восемь пятнадцать утра. 23 градуса тепла на моём этаже».
Дружелюбный голос снова вопросил:
«А море?»
«А что с морем?» - спросил я в свою очередь.
«Мы читали, что в эти дни море очень беспокойное в районе Гаваны. Есть какая-нибудь опасность для вас?»
«Никакой. Море спокойно как ... как не знаю что. Есть, конечно, небольшие волны. Но это скорее спектакль для тех, кто только лишь недавно прибыл сюда на Кубу. Это очень красиво. То, о чем вы говорите, это циклон, который появляется в этих широтах в мае и продолжается вплоть до октября. Но сейчас, нет. Все спокойно».
«Что вы можете добавить к тому, что я уже спросил?» - говорит снова редактор.
«Да, конечно же, скажите, пожалуйста, своим читателям, что здесь никто не боится, что здесь тепло и сверкающее небо очень синее».

Я попрощался с ним, повесил телефонную трубку на аппарат и с опаской посмотрел на окно, как оно дрожало и трепетало под порывами бешеного ветра, который кружил в сумасшедших своих вихрях пальмовые листья и небольшие ветки, собирая их в охапку своего прозрачного кулака и пробовал на прочность застекленную мансарду и ветхие рамы в моей комнате. Я слышал, что вчера в особняке нашего консула, построенном еще испанцами, из-за сильного порывистого ветра выбило не только стекло, но и саму раму, из-за чего осколками сильно ранило любовницу консула. Хотя секретарь утверждает, что это жена бросила камень, но это, конечно же, слухи, которые призваны только скомпрометировать нашу партию здесь.

Я осторожно приблизился в окну, двигаясь вдоль стены и прислушиваясь в реву за стеной. Удивительно, как это редактор не услышал постоянного воя на улице и дребезжания стекла. Окна всегда я держал открытыми, чтобы сохранить стекла в целости, а себя от порезов. Так делают при взрыве, чтобы взрывной волной не выбило все, что вставлено в рамы, так и мы делали сейчас во время урагана, который не стихая ни на минуту, бродил по тысячемильному острову, гоняя людей по горам Сьерра-Маестра, выворачивая с корнями пальмовые рощи и плантации сахарного тростника, выбрасывая далеко на берег рыбачьи шлюпки и американские патрульные катера, разрушая до основания пригороды некаменной Гаваны.

Не успел я дотянуться до щеколды, которая блокировала обе створки, как ствол гигантской пальмы стрелой почти вертикально влетел в пыли осколков и оглушительного треска сквозь зияние того, что раньше называлось окном. Гулко ударившись о противоположную стену, пальма рухнула на пол, а вокруг в брызгах наступившего только что дождя летали сумасшедшие листья растений, подгоняемые постоянными ударами ветра. Я, стоя около стены, осыпанный осколками, чувствовал, как он со свистом проносился в мое жилище, постепенно становясь здесь единственным хозяином. Как хорошо, что я предусмотрительно убрал все бумаги, а то бы все мое интеллектуальное хозяйство летало бы в этом белом водяном тумане.

На удар в стену, который произвела пальма, раздался ответный стук. Всегда, когда мне хотелось выпить по-настоящему и в компании, я стучал в соседние апартаменты через стену, где с женой жил инженер Коля, и выставлял на стол бутылку и два стакана, ожидая гостей.

Сейчас же я не стал ждать, а пробрался наугад через всю комнату в мансарду, отлепляя от своей физиономии листья и каких-то сумашедших насекомых. Там было все-таки поспокойней, но как только я там, верный своим правилам второй мировой войны и теории взрывов, открыл все окна до единого, наступил такой-же хаос.

Отступая в двери, ведущей во внутренний двор, я напоследок оглядел поле брани, которое я сдал неприятелю за две минуты буквально без боя. Зрелище было упомрочительным. Большая комната в испанском колониальном стиле, минимум мебели (секретер, шкаф, кровать по углам, а посреди большой круглый обеденный стол с одиноким телефоном на нем). Из разбитого окна, в которое потоки листьев, влаги и пыли проникают постоянно с ветром, показывается голый ствол гигансткого дерева, у которого только лишь макушка украшена гривой зелени, который упирается в стену, словно силясь проникнуть дальше через деревянную перегородку.

За дверью сталкиваюсь с Колей. У него взрослое лицо обиженного ребенка, Он сразу же начинает жаловаться на жену, которую сотый раз оставлял под Рязанью в своих мечтах, и спешит пройти внутрь. У него с собой два соленых огурца, которые он взял с собой из дома.
«Нет, Коля. – говорю ему я – Сегодня мы с тобой прогуляемся до пляжа».
«А не опасно?» - волнуется он – «Говорят, сегодня в Эскамбрае поднялась такая волна, что она достигла вершины горы и слизнула 1.200 кубинцев, которые ушли от наводнения в холмы, и один танк. А еще я слышал (это точно), что у нашего посла ветер выбил окно, и его жена скончалась от осколков. Я бы не советовал выходить сейчас».
«Брось, Коля – успокаивал друга как только мог, – Разве будем мы боятся какого-то западного ветра. Мы, которые портили девушек в женском общежитии МЭИ, а потом бегали, спасаясь бегством от коменданта и ее свирепых дворников. Что нам эти жалкие потуги, которые, кстати, слышишь, умолкают». Сразу же дом сотрясся два раза от падения еще двух больших пальм, которые росли перед фонтаном. Я так ясно вспомнил, где они стояли и куда отбрасывали свою тень, и представил их падение, что мог с точностью до детали предсказать, как они падали, куда рухнули, где и что проломили.

Коля еще колебался, он предлагал пройти ко мне в комнату и занятся подсчетом членских взносов. Сам при этом он мне подмаргивал и показывал два огурца. Лишь мой последней довод оказался убедительным. Я напомнил ему, что я являлся самым старшим представителем советской комунистической партии на этом острове, что массовый выход советских специалистов в разгар урагана поднимет престиж старшего брата среди дружественных нам кубинцев.

Мы ползком выбрались на улицу через заваленную скамейками перекошенную дверь и, держа направление на гавань, пересекли город, прыгая через лужи, перелезая через и под поваленными пальмами, уворачиваясь от тех, которые еще стояли, но уже сдавались западному империалистическому ветру. Еще во дворе, рядом с нашим общежитием, Коля увидел, что не было самой большой, самой старой, самой крепкой пальмы, которая росла перед зданием. Ее высотой и возрастом гордилась вся страна, сам Фидель приезжал сюда на праздник Королей с венком, а в старых летописях было написано, что это дерево посадил сам Колумб. Поэтому оно было такое крепкое и высокое. Теперь же Коля недоуменно смотрел на глубокую в три его роста ямы, оставшуюся от корневища, и спрашивал:

«Где это она, мать ее?»
Не без гордости я сказал, что она у меня в комнате. Он не поверил, пока не посмотрел на мои разбитые окна, из одного которого сигарой торчало поваленное дерево, устрашая размерами своего змееподобного корневища. Рядом стояла группа старых кубинцев и сокрушенно причитали, упоминая Dios всуе. У нас на щеках тоже стало мокро, но не от слез, а от мелкого косого противного дождя, который как начался, так и не прекращался вплоть до момента, когда мы пришли на берег бухты.

На пути в порт мы подивились, увидев, как десяток кубинцев на крыше одного трехэтажного палацио пытаются сбросить вниз автомобиль. Но они не успели. То, что они опасались, произошло. От постоянной влаги и веса грузовика, крыша надломилась, и падение прекратилось лишь только, когда автомобиль достиг подвала.

От стены отлепился черно-белый плакат и бросился мне в руки. Это был экстренный выпуск газеты, датированный неделю назад. Насколько мне было известно, после это ни одна газета на острове больше не выпускалась вследствие многих причин. Над несколькими колонками воззваний братского социалистического правительства, черной типографской краской расплылся заголовок: «Tormenta mata a cubanos en minas». Чуть ниже: «Logramos a salvar Granma»

Я прочитал вторую статью и пересказал ее Коле, который не знал испанского. Инженер подивился сноровке и умению кубинцев, которые в считанные часы перетащили старый корабль из гаванской гавани по суше в каменные подвалы дворца, где раньше пауком сидел сам диктатор Батиста. Таким образом одну святыню острова удалось спасти.

У самого берега пришлось идти с великой осторожностью. Мы своими глазами видели смерть троих темнокожих милиционеров, которых волна швырнула о стальные прутья заграждений, а потом, словно это был человек – воплощение всех звериных свойств самого последнего убийцы с извращенным умом – топтал и возил их тела по гранитной набережной, раздавливая толщей воды, то утаскивая в море, то снова выбрасывая их на пристань. На последок волна-убийца свилась узлом вокруг мертвецов в форме, коверкая и ломая их члены (при этом вода по цвету была черной, а не зеленой или синей), и швырнула бедняг к нашим ногам. Мы, съежившись в полузатопленном подъезде какой-то разваленной лачуги, с ужасом смотрели на все это. Когда же все три милиционера очутились рядом с нами, мы только и могли, что с ужасом смотреть на них. Коля перекрестился, а я, увидев это, сделал вид, что не заметил, и решил про себя, что не скажу, кому следует, о его антикоммунистическом поступке.
«Надо их похоронить по-человечески!»
«Брось, Николай. Их здесь тысячи и тысячи вдоль всего побережья. Всем этим беднякам ты все равно не сможешь помочь. Пошли давай».

Мы двинулись дальше, избегая слишком опасных мест и восхищаясь мужеством простых кубинских милиционеров, которые до конца выполняли свой долг, находясь на своих постах. Вероятно, что с утра они спасли немало жизней. Теперь жертвами стали они, и никто из спасенных не смог помочь им в ответ. Только «Gracias» получали милиционеры от выловленного старика, солдата или моряка. А им большего и не надо. Таким образом, наши мысли все были направлены на величие человеческих поступков, на то состояние духа, которая присуща и белорусскому партизану, бросающемуся под танк с гранатой, и ...

Так мы добрались до места нашего назначения. Я давно присморел этот сектор гавани, куда приходили только рыбачие баркасы, чтобы сдать свой улов. Отсюда рукой было подать до доков с их разгрузочными высоченными кранами. Там за десятком позеленевших молов прибывалигруженные океанские паромы и плавучие контейнеры, заполненные канадской пшеницей и маисом, а пустые наполнялись сахарным песком. Сюда и прибыли мы с Колей и с десятком других спецов. С нами были наши игрушки, которые мы быстро за два дня смонтировали в глубинах Сьерры-Маэстры. Теперь же когда времени было много, мы шатались по городу, щупая темнокожих социалисток, и это спокойное и красивое место стало самым привычным и любимым для меня. Я не верил, что злая воля сможет посягнуть на божественную красоту этого райского уголка, где пальмовые рощицы и зеленый покров был таким желанным после асфальрованного города. Как прекрасно лежать здесь на солнцем разогретом песке под сенью чудных растений, слушая бесконечный рокот океана и ласковый гомон птиц. Волны небрежно накатываются на твои ноги, надвигаются на твою грудь, холодными муравьями пробегает вода между песком и твоей спиной и уходит...

«Накатило...!» - заорал Коля и схватил меня за руку, оттаскивая в сторону. Сквозь многометровые волны мы видели, как разрушался каменный мол. Стихия разносила его блок за блоком, выстраивая подобное сооружение на берегу. Прямо на наших глазах перед нами выстраивалась каменная стена. Волна вгрызалась в строение рук человеческих и вырывала куски, бросая их на берег. Под один из таких блоков чуть не попал я, замечтавшись о своем райском уголке.

Мои глаза отказывались верить: рай был превращен в ад кромешный. И следа не осталось от чудесных рощ с их поющими птицами, вся земля была перекопана, изрыхлена непонятными бороздами, песка не осталось: он был покрыт метровым наносом ила и темно-зеленых водорослей. Волны океанского моря пробегали, словно соревнуясь между собой, от горизонта до суши, достигая далеких холмов. На всем побережье насколько хватало глаз лежали темные туши выброшенных кораблей. Если это были легкие баркасы и шлюпы, то они не долго задерживались на своем месте, вода быстро подхватывала их снова и снова, и тогда сотни людей, многие из которых владельцы, пытающиеся спасти свою рыбачью собственность, разбегались в стороны, спасаясь от своего детища, поднятого на гребне воды. Некоторым счастливцам ураган делал подарок: выбрасывал их корабли на холмы, где их сразу облепляли фигурки людей и тащили дальше наверх.

Коля показал мне на один каркас, который находился практически рядом с тем местом, где раньше был берег. Но, не смотря на близость к стихии, корабль не шевелился, вдавленный благодаря своему весу и размеру в песок. На всем пляже, где ураган являл всю мощь своей силы, не было людей, а на этой посудине мы различили фигурки передвигающихся людей, которые превлеченные чем-то, не бежали что есть силы от берега, а оставались там, и лишь, когда накатывала волна, они хватались за обрывки такелажа, чтобы, удержавшись, снова вскочить и прогуливаться по палубе.

Мы подивились на смелых кубинцев, но стали, как один, порицать за эту их беспечность. Вместо того, чтобы беречь свои жизни на дело своей революции, они сумасбродно оставляли судьбе решать, жить им или нет. Привлеченные их таинственным поведением, мы пробрались холмами к тому месту, от которого, если идти по перпендикуляру к морю, то можно было добраться до таинственного корабля, А это оказался не простой рыбачий баркас (как мы думали с самого начала), а американский эсминец «Ховорт», над которым болтался мокрый полосато-звездный флаг на уцелевшей мачте.

Цепляясь за обрывки свисающих веревок, я, благодаря своей хорошей физической подготовке, оказываюсь на палубе первым, а Коля, которому приходиться одной рукой придерживать два огурца, немного медлит. Эсминец стоит в песке крепко, хотя немного криво. Один его борт наклонен в сторону президентского дворца, так что приходится подгибать ноги в коленях, чтобы успеть перебежать от юта к мостику, а от мостика к носовому орудию. По стали его обшивки постоянно струится вода, стекая ручьями с пулеметных башен, собираясь в лужи на вертолетной площадке и стекая или за борт, либо в трюм.

Вся палуба полна кубинцами. Но также много мертвецов. Все они одеты в формы американских моряков. Смерть наступила от того, что бушевало прямо здесь рядом за бортом. Когда очередная волна поднималась над баком, раздавалось общее «¡Cuidado!», кубинцы, все как один цеплялись за все, что можно, и закрывали глаза. Когда лавина проходила, то оказывалось, что покойников стало меньше, и кубинцы выходили из своих укрытий и начинали заново осматривать добычу океана, которую частично считали и своей добычей, причем законной.

Очутившись на нижней палубе рядом с пулеметом, я успел встать спиной к широкой турели, и поэтому мог спокойно, подняв голову и не закрывая своих глаз видеть, как над моей головой проносится серебристая лента толщи воды, в искаженной пропорции я вижу американский флаг, который гордо распрямляет свое полотно по течению, мачта его гудит от напряжения, которая она испытывает, находясь полностью погруженной в пучину. Но вода спадает, и пятьдесят звездочек поникают и скрываются в завернутой материи. И тогда видны, te aseguro, только 13 звездочек.

Я дожидаюсь Колю, который изнеможденно прячется в турели. Его волна накрыла, пока тот лез, и если бы он не отпустил из рук один огурец, то очутился бы сейчас за пару миль в холмах, да и то вряд ли живым. Подталкивая друг дружку и с опаской смотря на корму, мы поднимаемся на верхнюю палубу, где расположен мостик и батарея четырехствольных противовоздушных пушек. На мостике стоит капитан этого злополучного американского судна. Он мертв, как и весь его экипаж. Только в отличии от того мяса, которое болтается в данный момент по всему океану, его тело привязано веревкой к перилам в двух местах – благодаря этому сохраняется благородное и гордое вертикальное положение. Того и кажется, что сейчас он отдаст честь своему национальному флагу. Так и есть: волна сминает корму, отрывая от нее обшивку, снова мы видим реющий флаг в толще воды (если смотреть по течению, то это легче всего, вода даже не попадает в твои широко раскрытые глаза), одна рука капитана поднимается к голове и отдает честь до тих пор, пока идет волна.

Хотелось бы пожалеть этих бедолаг, которых их правительство выгнало на просторы Карибского моря в такую непогоду, но заплаченная цена стоит того. Этот эсминец один лишь из сотни кораблей, что в последний месяц волками окружили бедный остров, пугая кубинских рыбаков и разворачивая торговые суда. Это следствия пиратской блокады, объявленной недавно империалистическим бандитом Кеннеди, уже не мирное время, и поэтому кубинцы радовались, когда море дарила им тела американских мотросов, которые засыпали на вахте и просыпались лишь только в воде и лишь только на несколько минут. Или были крупные праздники, как, к примеру, этот, когда на берег выбрасывало американский боевой корабль с полным боезапасом. Тогда приезжал сам Кастро, он поднимался на борт поверженного корабля, произносил гневную революционную речь, давал команду похоронить противника по военным законам и фотографировался на фоне башенных орудий.
«Que esta sucediendo?» - я спросил одного кубинца из числа тех, кто собрались около люка, ведущего в трюм. Здесь их было много. Они громко разговаривали, смеялись, смотрели все время вниз и отчаянно жестикулировали. На животе те, кто был близко к краю, свешивались и тянули руки. И тогда их товарищи, что находились рядом, бережно их поддерживали. Мы с Колей подползли поближе к ним и пристроились за их спинами. Ничего не было видно и поэтому я спросил:
«Que esta sucediendo?»

Рыбак с готовностью мне ответил:
«El tiburòn se diò en la bodega. Y aquì hay un marino americano vivo, que no muriò durante esta borrasca. Diòs sabe, porque no muriò!»
“Puede ser, que Diòs lo quere?” – спросил я, а мой собеседник в ответ только улыбнулся, довольный моей шуткой.
“Puede ser, puede ser. Este pobrecillo se cansò de gritar - продолжил кубинец – El tiburòn nada y devora los muertos, que hay muchos de ellos, que estàn muertos ya, y por eso son felices. Pero el tiburòn no come al marino, marino se enloceciò de sus propios gritos”.
“Mejor serìa, que muriera”
“Si, si, señor, serìa mejor, claro està - согласился со мной собеседник – El pobrecillo trepò la cama superior, saliendo del agua casi completamente y tratando de alcanzar el borde de escotilla. Pero la escalera està quebrado ya y hay casi dos metros hasta la cubierta”.
“¿Por qué no lo audàis a salirse de la trampa de agua? El agua va ahorrando en la bodega, y el tiburòn lo comerà”.
“No nos pienses tan peores. ¿No somos cristianos, pues? Eh! – возмутился кубинец – No podemos. No hay ni cuerdas, ni tenemos manos largos bastante para agarrarlo. Velo con sus propios ojos”.

Снова нахлынула вода, и кубинцы, как тараканы, разбежались по своим укромным местечкам, пережидая, пока спадет вода. Когда же на время прекратился этот водяной хаос, то первыми были мы с Колей у люка, и теперь те, кому не хватило места, клял нас на чем свет стоит. Но я не обращал внимания, а Коля не понимал по-испански. Мы старались разобрать, что творилось в полумраке трюма.

По мере того, как глаза привыкали в темноте, мы, свесившись донельзя, видели, что это была матросская часть судна, ибо везде, куда не глянь, были двухэтажные железные койки, которые выстраивались в целые улицы и переулки проходов. На верхних кроватях, куда вода еще не попала, царил безупречный порядок: подушки взбиты у изголовья, покрывало подвернуто конвертиком под паралонный матрас. Внизу же, где все было залито водой, кроватей не было видно совсем. Пробоины в корабле не было, а то вода бы просто ушла на берег. Видно, что вода прибывала каждую секунду. Она струйками текла с потолка, по стенам, но самым большим поставщиком воды были океан, что насылал волну за волной, которая пролетая над судном, частью оставалась в кубрике.

Темная поверхность воды была спокойна, ибо безумство океана не было здесь знакомым. Только в моменты очередного наводнения, как мы могли бы предположить, все приходило в движение. Но вот, что это? Идет какая-то рябь по воде, и мы инстинктивно отпрянули, когда из глубины кубрика, откуда-то со стороны кормы, неторопясь, появляется акулий плавник. Она плывет со знанием своего акульего долга, гоня перед собой овальные круги, которые по сути своей являются мини-прототипами волн. И на них качаются книги, порножурналы, англоязычные библии, мертвые тела. Акула, попав сюда, многому научилась. Она уже давно не хватала книги, которые по своей привычке сразу же пожирала. Нет, она научилась выбирать. Мертвые американцы, которые неделю назад сидели в кинотеатре, где перед фильмом показывали пятиминутный антикубинский ролик, один за другим исчезали в глубине. Акула, как крокодил, хватала жертву целиком и затаскивала ее под койку. Глубина была всего два метра, но в трюме была темнота кромешная, и создавалось впечатление, что это была топь, сплошная настоящая топь.

Многие кубинцы, которые сидели рядом с нами и шумно дышали за нашими спинами, высказали предположение, что акула скоро насытится, ведь смотри, сколько там отличного мяса, и можно будет спокойно спуститься и погладить ее. Но акула не успакаивалась. Как крыса перед зимним сезоном копит еду, как медведь, который наедается, превращая в подкожный жир все, что ест, перед той же зимой, так и акула пожирала, не останавливаясь. Она росла на глазах. Длинное тело ее набухало под плавником, бока округлились – а она все ела, ела и сморела своими мертвыми глазами наверх.

Только не нас, а на американца, который сидел под нами на верхней кровати и что-то бормотал себе под нос. Вероятно, это была молитва, хотя вряд ли. Матрос сошел с ума, что подтверждает полоса слюны, непроизвольно вытекающей изо рта. Он был единственным выжившим во время урагана. По словам кубинцев, он валялся без сознания на полу в куче своих мертвых товарищей, когда начала прибывать вода. С одним из первых потоков сюда зашвырнуло акулу. Один из кубинцев, который успел застать этот момент, был доволен, что мы заинтересовались его рассказом, нам все поведал с определенным злорадством. Он говорил, что акула попала сюда и без воды умерла бы, и это было бы естественно. Сперва она беспомощно валялась, прыгая из стороны в сторону, а потом успокоилась, обессилев, и приговилась умирать, но по мере того, как вода прибывала, она все больше оживала, шевеля своими жабрами, тройные челюсти ее шевелились от предвкушения, рядом с ней была еда. Когда американец очнулся, он уже был полностьюв темноте и в воде, рядом плавали его товарищи, и еще что-то, что хвостом било его о грудь и ноги, а время от времени раздавался страшный хруст, и Расти или Билли исчезал с поверхности. И тогда американец начал кричать.

Я увидел у этого кубинца пистолет за ремнем и потребовал, чтобы он пристрелил акулу. Он отрицательно замотал головой и прикрыл пистолет рукой, чтобы я его не отнял. Остальные кубинцы, даже если бы они были более гуманными, опустили головы и не поддерживали меня. Гринго должен умереть, говорили они, тем более, что у него такое сытое лицо янки, которое видишь на американских постерах под надписью «Buy american». Вот если бы это был негр или метис, то еще куда не шло.

Я отошел от люка и присоединился к Коле, который залез в носовую пушечную башню. Это было самое безопасное место на судне, и здесь мы переждали несколько наиболее сильных ударов океана и ветра. Хотя что мы знали? Пока мы поедали огурец и запивали его водкой, которая у меня была во фляжке, от люка, где снова собрались кубинцы, раздался выстрел. Потом снова еще один.

Коля, которому я все перевел, высказал предположение, что застрелили акулу, ведь все равно ее убивать, когда ураган прекратится и придет правительственная команда. Я же настаивал на том, что пристрелили батрака империалиста из жалости.

Мы допили водку и довольные вернулись в общежитие. Ночью, когда ураган стих (и это оказался концом невиданного шторма), я устроил себе постель на стволе гигантской пальмы, которую посадил сам Колумб во время своего третьего путешествия к Индиям, и мне снилась акула, которая плавала вокруг меня в пустой комнате вместе с пальмовыми листочками. Она безвучно шлепала зубастым ртом, но это меня не пугало.

Утром ко мне приехал заместитель посла и сказал, что шахты, в которых мы смонтировали пусковые установки, как раз вчера (и что самое обидное, что это пришлось на самый последний день урагана) залило полностью, и восстановлению адская работа не подлежит. Или всему острову опять надо долбить гранитные толщи Сьерры-Маэстры, чтобы создать новые шахты, но на это уйдет еще несколько месяцев. Зам был довольно глуп, хотя не плохо играл в шашки, и поэтому ему требовался совет партийного руководителя. Я ему посоветовал молчать обо всем, сказав, что от отказа ядерной программы на Кубе, можно что-нибудь да потребовать от Америки. Если Кеннеди не узнает о затопленных шахтах и о невозможности запуска ракет в ближайшие три года, то можно, к примеру, заставить его демонтировать ракеты средней дальности в Турции или даже на территории ФРГ.